Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.


Новое на сегодня

Книга для того, кто хочет познакомиться с моей прозой, но не знает, с чего начать!

Порой люди, ещё не познакомившиеся с моим творчеством, спрашивали меня, с чего им лучше начать  то есть какую мою книгу прочитать первой...

Узнать подробнее

Генрих и Ксения Корн. Сексуальная магия

Эротические истории, исполняющие желания (18+)

Подробнее

Край света (short version)

Опубликовано 18.01.2019

В детстве краем света для меня был старый деревянный мостик на речке Августовке возле одноимённой деревушки. Умирающая деревня всего в восемь домов оживала летом, когда к своим старикам приезжали погостить городские родственники. У меня там жила бабушка.

Как сейчас помню. Мы – отец, мама и я – выходили из электрички на платформе «888-й километр» и с тяжёлыми сумками долго шли пешком в Августовку. Дорога – две укатанные колеи, заросшие травой. Идём то лесом, то лугами со стогами сена, то полями, колосящимися пшеницей или рожью. И солнце палит нещадно. Дороге конца и края нет.

Отец останавливается перекурить, срывает колосок, растирает его в руке и запихивает в рот зёрнышки. Мама смеётся. А у меня в глазах рябит от этого простора вокруг. Всё кажется сказкой – будто бы здесь всюду чудесные дивности какие-нибудь, только гляди.

И точно. Отец вдруг хватает меня и поднимает над собой.

– Пашка, смотри! Видишь, заяц побежал? Во-о-он там! Видел?

Мама не видит.

– Да где же, где? – она вертит головой по сторонам и машет на отца рукой. – Да ну тебя, врёшь ведь, какие ещё зайцы… Ой, зато запах какой тут, мамочки мои! Земляникой пахнет! Пашка, пойдём завтра за земляникой?

Я тоже зайца не вижу, но верю, что он есть. Я во всё верю.

– Не, мы с ним завтра на рыбалку пойдём, – говорит отец. – Какую рыбу хочешь поймать, а? Покажи!

– Вот такую! – с радостью показываю я, растягивая в стороны руки, насколько их у меня хватает.

– Ну и молодец, уху сварим.

Отец опускает меня на землю, берёт сумки, и мы идём дальше.

Снова лес, луга и поля. И как-то неожиданно показывается деревня. Железные крыши домов блестят на солнце. Я слышу, как заливисто-звонко кукарекают петухи, и вдалеке гулко, утробно мычит корова.

Наш дом в самом конце деревни, возле речки. Бабушка встречает нас на крыльце и плачет отчего-то, потом ласково гладит меня по голове и спрашивает:

– Как жешь ты дошёл, миленькай? Устал, поди-тко?

– Нет, – отвечаю я, мне не нравится, что она говорит со мной как с маленьким. Я ведь уже большой, мне почти восемь лет, скоро день рожденья, а она сюсюкается.

– Ну уж, ну уж. Вона весь мокрай какой. Погодь-ка, оботру.

Бабушка трогает мой лоб, шею, норовит вытереть пот платком, но я вырываюсь и бегу босиком к речке по горячей от солнца пыли тропинки. На берегу бегу по прохладной траве, нетерпеливо скидывая с себя кепку, рубаху и шорты. С мостика бросаюсь в речку. Там мелко, по пузо, по грудь. Дальше по шейку и глубже, но мне туда пока нельзя.

Накупавшись, сижу на мостике и болтаю в воде ногами. Смотрю на большой тёмный лес, который возвышается за речкой – далековато до него, но его непроходимая темнота всё равно меня пугает. Это и есть тот самый край света…

В деревне детей моего возраста было двое. Сашка – из соседнего с нашим дома. Сашкин дед – дряхлый, сурового вида – вечно сидел на лавке и курил самокрутку из газеты, и всегда, хоть в самое пекло, в фуфайке, тёплой шапке и валенках. Он ругался, когда мы играли в мяч на его кулишке.

– Идитя отседова, йитить вашу мать! – злобно скрипел он. – Стёкла мне поколитя, сволочи! Вам местов, что ли, мало?

Этого деда никто не любил, даже сам Сашка. А потом он умер. Мы приехали в следующее лето, а на лавке деда нет. Я помню, что почувствовал в себе какую-то тоскливую пустоту. Словно что-то моё хорошее и родное ушло безвозвратно. С тех пор каждое лето во мне просыпалось это чувство. Вроде бы всё по-прежнему, но как-то не так. Как-то хуже всё. Чем дальше, тем всё сильнее. И особенно сильно, когда умерла и моя бабушка.

Это было в конце 90-х, зимой. Отец ездил на похороны один. Летом мы приехали в непривычно пустой дом. В нём неприятно пахло сыростью и будто бы чем-то мёртвым. Несколько дней я боялся по ночам ходить в туалет на улицу, хотя мне в тот год исполнилось двенадцать, стыдно как-то бояться, но ничего не мог с собой поделать – терпел до утра…

Ещё в деревне была Дашка. Она приезжала со своими родителями и младшим братом на машине – красных «Жигулях». Их красивый кирпичный дом стоял чуть на отшибе в начале деревни. Я им завидовал. Потому что от них веяло счастьем и благополучием. Дашка каждое лето приезжала с чем-нибудь таким, чего мне очень хотелось иметь самому: в модных джинсах, с плеером, с электронной игрой «Тетрис». Мы с Сашкой возле Дашкиного дома торчали целыми днями – там всегда было интересно: слушали музыку на магнитофоне, играли в бадминтон, сидели в машине.

Позже мы – и я, и Сашка – делали неумелые попытки с Дашкой, что называется, замутить, даже подрались из-за неё. Но она нас воспринимала только как друзей. К тому же, как только мы все немного повзрослели, у неё в городе сразу появился парень. Мы и отстали от неё по этому вопросу.

Да и дружба наша тоже была так себе – по необходимости. Просто так совпало, надо же с кем-то тусить, когда приезжаешь в деревню. Деревня – это всё, что нас связывало. Время летних каникул. А всё настоящее – там, в городе. У каждого – своё.

Так она, эта детская летняя дружба, и закончилась – сама собой. По сроку. Стоило только вырасти – начать взрослую жизнь: места для деревни в ней уже не нашлось.

После школы я приезжал в деревню всего два раза. Первый – когда учился в институте, на втором курсе. Ехать не хотелось, в городе было тогда интересней. Но отец настоял: мол, надо дом подремонтировать, иначе совсем повалится. Ну я и поехал, куда деваться.

Весь месяц скучал и злился. Жаль было тратить драгоценное лето в глуши. Деревня совершенно обезлюдела и помрачнела. Два дома покосились и заросли бурьяном. Природа быстро отвоёвывает у человека своё.

Сашка тоже приехал на недельку. Ходили с ним рыбачить на речку. Ничего не поймали, только злых вечерних комаров покормили. Но поболтали о том, о сём. Давно не виделись всё-таки.

– Дашка не приезжает сюда, не знаешь? – спросил он.

Я гулял по деревне от нечего делать и несколько раз проходил мимо Дашкиного дома. Дом был ухоженный – значит, приезжал кто-то.

– А чего ей здесь делать? Кто-то из них был, но я никого не видел.

– Ну не знаю… Раньше каждое лето ездили…

– Ну, это раньше. Я и сам не приеду больше, наверно.

На том и расстались. Нам тогда было по двадцать лет, а двадцать – противный возраст. Детская простота уходит, приходят амбиции и нелепое в отношениях с друзьями соперничество. Кто в чём лучше преуспел, как будто только в этом весь смысл жизни. Сашка здорово возмужал, выглядел крепко и солидно, таких любят девушки. Я ему уступал и поэтому всё время хотел в чём-нибудь уколоть. Например, в том, что касается ума. Мне думалось, что в деревню, особенно такую глухомань, ездят только дураки.

Второй раз я был в деревне лет через десять. И с совершенно иными мыслями. Приехал с женой, хотелось показать ей места моей детской радости и самому вспомнить детство, окунуться в него. Всё-таки с возрастом многое в жизни переосмысливаешь, начинаешь ценить прошлое.

Самое дорогое воспоминание – это как мы с отцом и мамой сходили с электрички на платформе «888-й километр» и вместе долго шли пешком по сельской дороге в две укатанные колеи, заросшие травой. Там то лес, то луга со стогами сена, то поля, колосящиеся пшеницей или рожью. И в конце мой детский край света – мостик на речке Августовке, на котором можно сидеть и болтать в воде ногами, а за речкой – непроходимо-тёмная стена леса. Прошло столько времени, а для меня это место по-прежнему настоящий край света.

Мне мечталось, что когда-нибудь мы – я, моя жена и наш будущий ребёнок – тоже будем ходить этой самой дорогой в деревню, и всё будет, как раньше, когда я был маленьким мальчиком, верящим в чудеса.

Но всё вышло не так. Мы сошли с электрички на платформе «888-й километр», и я растерялся. Я не мог ничего узнать. Дороги не было, там, где она когда-то была, всё заросло густой, высокой травой. Кое-как отыскал едва заметную тропинку в этой траве.

По ней мы и пошли. Не пошли даже – полезли. И вместо приятного волнения, во мне всё сильнее ощущалась тревога. Лес – тот милый и весёлый лес, светлый и солнечный, как моё детство, сделался чужим и диким, словно в нём человек что незваный гость. На лугах, где прежде стояли стога сена, – непролазный бурьян, камыши, как на болоте, и полчища комаров. На полях, где колосились пшеница и рожь, – сорная трава и молодые деревья.

– Паш, ты уверен, что мы правильно идём? – забеспокоилась жена.

– Да, да, – раздражался я. – Потерпи, скоро деревня.

Деревня появилась внезапно. Вернее – то, что от неё осталось. Дома повалились и своей уродливостью выглядывали из мрачных кустов. Дашкин дом на отшибе – из белого кирпича – почернел и оброс крапивой. Сашкин – пропал в темноте деревьев, я заглянул в эту сырую темноту и отшатнулся. У меня ещё оставалась слабая надежда, что наш дом цел, но она умерла сразу, как только я посмотрел в его сторону. Крыльцо упало, крыша покосилась, а из выбитых окон дышала холодная тьма, как из склепа.

– Вот наш дом… – проговорил я, чуть не плача.

Жена посмотрела на меня со страхом.

– Жуть…

Я пошёл к речке – туда, где когда-то был мостик, мой край света. И не нашёл его. Всё изменилось. То, что я помнил, – умерло. Оно осталось там, в детстве, в памяти… А это – просто кладбище моего детства, страшное лицо смерти. Как же больно было на это смотреть.

Я сел на берегу речки и закурил. Я не мог это принять.

– Паш, пошли отсюда, я боюсь, – сказала жена.

– Куда?

– На электричку, поедем домой… – она испуганно осеклась, глаза её округлились от ужаса. – Сегодня ещё ходят здесь электрички? Мы сможем отсюда уехать?

– Сможем, – ответил я, вставая. – Пошли.

Мы вернулись на железную дорогу и уехали из этого жуткого места на ближайшей электричке. И уезжая, я прощался с ним навсегда.