Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.


Новое на сегодня

Книги в новом дизайне!

Книги опубликованы в обновлённом дизайне и по сниженным ценам!

Узнать подробнее

Генрих и Ксения Корн. Сексуальная магия

Эротические истории, исполняющие желания (18+)

Подробнее

Онанист

Опубликовано 28.02.2019

Когда это началось покрыто дремучим и непролазным мраком забвения, стыда, боли и ненависти к себе. Зачем вспоминать? Зачем лишний раз скоблить ногтём бугристую, уродливую, истерзанную нервными ночными припадками вины и раскаяния, незаживающую коросту? Пусть сохнет, пусть тянет кожу, пусть чешется. Авось, и сойдёт…

Человек, сидевший передо мной в старом кресле советского стиля с деревянными подлокотниками, начало и не вспоминал. Его приятное моложавое лицо, чуть тронутое грубой морщинистой зрелостью, лишь смущённо искривилось на этот счёт и красноречиво замерло — ему не интересно прошлое, ему даже не интересно настоящее. Только будущее, только конец — вот всё, что ещё живёт в нём чисто и непринуждённо. Всё, что ещё борется с коростой в ней же самой. Остальное — исключительно больные ткани, гниль да постоянно сочащаяся и свёртывающаяся кровь.

В прошлом «короста» почти зажила. Сердечными усилиями одной темноглазой дурочки с пухленькими губками и мелированными кудряшками больные ткани затеяли регенерацию, гниль высохла, а кровь перестала сочиться, окончательно свернулась и с приятным щекотанием потрескалась.

Помимо очаровательных тёмных глаз, столь же очаровательных пухлых губ и мелированных кудряшек, к набору спасительной особы прилагались также весомый заряд нежности и терпения, «доброе утро, любимый» и «спокойной ночи, мой родной» на ушко, а ещё жаркое обнажённое тело со всеми женскими делами.

К несчастью, дурочка поумнела. За несколько лет заряд нежности и терпения иссяк, «добрые утра» со «спокойными ночами» поистрепались и безвозвратно остыли, а тело вместе с кудряшками, губами, глазами и прочими женскими делами, выскользнув со словом «прощай», исчезло в неизвестном направлении. И оставило после себя настоящее. С «коростой» же случился скорый и тяжёлый рецидив.

Я пристально взглянул в глаза сидевшему передо мной человеку и понял, что у него нет будущего, а конец — всего лишь череда новых секунд, минут, часов, дней, недель, месяцев и лет настоящего.

Человек спрятал от меня свои глаза столь же молниеносно, сколь недвусмысленно ко мне пришло осознание его отчаянно-неизлечимого состояния.

Настоящее этого человека вплоть до последней новой секунды в первую очередь состояло из съёмной однокомнатной квартиры с мебелью советского стиля, чемодана со шмотками, сумки с деньгами и документами, среди которых особняком лежала трудовая книжка, в центральной графе которой аккуратным женским почерком было выведено: «Уволен по собственному желанию».

Во вторую очередь оно состояло из поспать, пожрать, помыться, побриться и временами затуманить «коросту» алкоголем.

Если же «коросте» не помогал алкоголь, человек, просыпаясь, уныло мыл свои телеса, уныло брил своё приятное моложавое лицо, уныло ел свой завтрак и открывал одну и ту же картинку на сайте «Volosatayapiska.ru».

На картинке была изображена темноглазая девушка с пухлыми губками и мелированными кудряшками. Игриво откинув голову и бесстыдно распахнув ноги в чёрных чулках, она застыла во времени на широкой кровати, покрытой голубенькой простынёй с маленькими цветочками.

Он тысячный раз вздыхал о том, как же похожа эта блядь на его прежнюю дурочку. Даже, между прочим, и остальными женскими делами — а именно: маленькой грудью, заострённой твёрдо выраженными сосками, впалым девичьим животиком, но вполне зрелыми бёдрами, и немного приоткрытом в розовой сердцевине бабьим местом среди кучерявинок темноты.

Вздыхал и, исступлённо глядя в розовую сердцевину той темноты, доставал агонизирующий член и быстро кончал, в тысячный же раз бесполезно пачкая семенем старое кресло с деревянными подлокотниками.

А потом, порывисто затолкав свою обмякшую бесполезность прочь с божьего света, беззвучно ломал руки, всю навалившуюся вину и всё навалившееся раскаяние с гневом вымещая на них.

Кому-то он очень хотел сказать «прости», остро чувствуя, что обязан это сказать. Только вот — кому? Долгое время порывался адресовать «прости» своей исчезнувшей дурочке. И даже, кажется, несколько раз говорил — по телефону. Но она его не поняла и «прости» отвергла. Тогда он бесповоротно оставил её и больше никогда не тревожил.

А «прости» по-прежнему рвалось наружу в беззвучном ломании рук всякий раз, когда те прятали опустошённый член от глаз девушки, застывшей во времени на широкой кровати, покрытой голубенькой простынёй с маленькими цветочками. Тогда он не мог смотреть в её тёмные глаза и немного приоткрытую розовую сердцевину в кучерявинках темноты.

«Где-то у неё своя жизнь, — беззвучно сокрушались его руки. — Своя семья. Возможно, дети… Родители. Где-то она ходит на работу, гуляет по зимним, весенним, летним, осенним улицам с друзьями, смеётся, плачет. Возможно, кого-то любит… Или в устоявшемся быте спит со своим мужчиной. Не с одним. Меняет мужчин. Заводит любовников. Приводит их на эту широкую кровать, покрытую голубенькой простынёй с маленькими цветочками. Она живёт, погрузившись в свои очередные радости и проблемы, даже не задумываясь о том, что на другом краю бескрайнего „где-то“ есть некто, не знающий о ней ничего, хотя бы просто имени, но каждый день исступлённо пожирающий глазами её обнажённое тело и извергающий унылые капли спермы перед её застывшим во времени лицом…».

Увы, когда жар вины и раскаяния остывал, те же самые руки привычным движением возвращались в рабство вожделеющих глаз. А «прости», так и не найдя выхода, мстительно срывало «коросту». Сквозь жгучую боль из густой, мутной, смешанной с гнилью крови образовывалась новая.

— Прости меня! — громко сказал он картинке как-то, уперев кулаки в деревянные подлокотники старого кресла.

Картинка с мёртвым равнодушием взирала на него тёмными глазами и бесстыдно раскрытой темнотой розовой сердцевины между ног, одетых в чёрные чулки. «Прости» споткнулось об эту мёртвость и, поискав выход, ничего не нашло, кроме наглухо закрытых дверей вины и раскаяния.

— И что дальше? — спросил я его тихо, так тихо, что мой голос тоже споткнулся и упал куда-то вниз то ли стоном, то ли тяжким выдохом.

Человек бросил на меня короткий взгляд, полный гневного укора, и молча отвернулся. Я понял его гнев, понял его молчание.

Что дальше? Если прощения нет и быть не может, то дальше — ничего. Прощение — ключ к дверям. Кому-то надо сказать «прости». Только вот — кому? Может, самому себе? Самому себе сказать и самого себя простить. Что-то это напоминает…

Да, да, ту самую картинку. Вот она — темноглазая дурочка с пухленькими губками и мелированными кудряшками, развалилась на широкой кровати, покрытой голубенькой простынёй с маленькими цветочками, игриво запрокинув голову и бесстыдно распахнув одетые в чёрные чулки ноги, меж которых всего-навсего беспомощная редкими кучерявинками темнота немного приоткрытой розовой сердцевины бабьего места. Всего-навсего. Всего-навсего…

«Всего-навсего» оказалось слишком многим для вожделеющих глаз. А ведь и правда — удивительно похожа на ту, прежнюю! Бывшую не застывшей во времени мёртвой картинкой, а живыми плотью и да, душой — не где-то, а здесь, здесь, на расстоянии вытянутой руки со своими доступными всем пяти чувствам тёмными глазами, пухленькими губками и мелированными кудряшками. С нежностью и терпением. С «добрым утром, любимый» и «спокойной ночью, мой родной» на ушко. С жарким обнажённым телом и остальными женскими делами. Бывшей человеком, которому можно сказать «прости» и получить прощение.

Всего-навсего. Всего-навсего картинка с раскрытым настежь бабьим местом и вожделеющие глаза. Всего-навсего руки, хотя бы одна из них, и агонизирующий член. Всего-навсего сперма…

А потом, порывисто затолкав свою обмякшую бесполезность прочь с божьего света, беззвучно ломать руки, всю навалившуюся вину и всё навалившееся раскаяние с гневом вымещая на них. И мучиться словом «прости», не зная, кому его сказать. Тыркаться в глухие двери, ища выход. Не иметь будущего, а лишь прошлое, загнившее под незаживающей «коростой», и настоящее — как унылую череду новых секунд, минут, часов, дней, недель, месяцев и лет, ожидая, когда же, наконец, всё это закончится. Всего-навсего…

И здесь, в ожидании, ненавидеть себя. И с ненавистью смотреть на себя в зеркало. Нет! Нет тебе прощения, ненавистный человек!..

Я встал из старого кресла советского стиля с деревянными подлокотниками и плюнул в своё отражение. Человек по ту сторону зеркала вздрогнул, часто заморгал, беспомощно щурясь, и заплакал.

«Короста», запрятанная глубоко в душу, обожгла острой болью, цедя густую, мутную, смешанную с гнилью кровь. «Прости» снова отомстило мне.

Я щёлкнул «мышкой» и закрыл постылое «окно». Безотказная девка исчезла, забрав с собой в небытие тёмные глаза, пухлые губы, мелированные кудряшки, маленькие груди, заострённые твёрдо выраженными сосками, распахнутые, согнутые в коленях ноги в чёрных чулках и то, что между ними. Всего-навсего. Она и завтра не сможет отказать.

— Прости… — плакал я. — Господи, прости… Господи, прости меня… Господи, прости, прости, прости меня…

Двери, двери, мои закрытые наглухо двери вины и раскаяния. Вот он, ключ, жжёт мои руки, минуту назад порывисто затолкавшие обмякшую бесполезность прочь с божьего света. Но куда же мне с него деться? Где это «прочь»? Во всём мире нет никого, кроме Бога, кому я могу принести своё «прости». И что мне ключ, обжигающий мои руки? Только ещё одна вина и ещё одно раскаяние. Потому бросаю ключ на землю и сам повергаюсь ниц. «Ниц» очень похоже на «прочь».

— Что дальше? — повторил я, посмотрев на своё отражение в зеркале и утерев слёзы.

— Будем ждать, когда Бог сам откроет двери, — ответил мне человек мысленно.

Я упёрся горячим от слёз лицом в зеркало и молча согласился:

— Да, будем ждать.

И добавил уже вслух:

— Не плачь. Ты ещё вылезешь из этой ямы… У тебя ещё есть будущее…

Я подбадривающе улыбнулся, не отрывая лица от прохлады стекла, и потому не видел, как улыбнулся человек в зеркале. Но он улыбнулся. Несмотря на всю мою ненависть к нему.

Я надеюсь на его будущее. Ибо он тоже человек, а Бог любит людей. И у меня нет никого, кроме него.