Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.


Новое на сегодня

Книги в новом дизайне!

Книги опубликованы в обновлённом дизайне и по сниженным ценам!

Узнать подробнее

Генрих и Ксения Корн. Сексуальная магия

Эротические истории, исполняющие желания (18+)

Подробнее

Первая любовь (авторская версия)

Опубликовано 16.11.2018

Фото Салли МаннФото Салли Манн

В детстве он всегда хотел летать во сне, но всегда падал. Падал в бесконечную чёрную пропасть. Разбиваться не успевал — сердце в ужасе сжималось, замирало, и он, тяжело дыша, просыпался. И потом облегчённо вздыхал: «Это сон! Просто сон!..». А мама говорила: «Ты растёшь». Хотя тут же рассказывала, что сама-то она, будучи маленькой, во сне летала. Летала!.. Летала, как птица!.. И всё равно ведь росла. Сколько же приятнее расти, летая, а не падая?..

По мере роста он, падая, всё более и более приближался ко дну. Всё более и более он ощущал, что там есть, на дне. Неосознанно, мутно, возможно, иногда надуманно, кое-что додумывая, но всё же вполне отчётливо.

Там были камни. Острые и сухие камни, небольших размеров, приблизительно с кулак. Серые такие, местами почерневшие, местами побелевшие. И там не было холодно. Холод пропал, исчез где-то вверху, на некой более ранней стадии падения. Да, он помнил — было холодно, было ужасно холодно, но падение всякий раз казалось таким стремительным, что удавалось согреться. Или создавалась иллюзия тепла. Но на дне точно было тепло.

И вот настал день, когда это произошло. Он упал. Совсем немножко, только коснулся вскользь — вроде бы привыкшее к падениям сердце снова сжалось в ужасе, замерло, вырываясь прочь из пелены сна к спасительной реальности. Но и этого хватило. Он запомнил, что приземление вышло каким-то уж чересчур мягким. Даже не по себе стало. Так бояться столько лет — и вот… такой обман!.. Обман ли? Он хотел это проверить: в следующие разы тормозил своё пугливое сердце, отдаляя пробуждение, но сердце не повиновалось. Каждый раз только вскользь. Только, к удивлению, мягкость острых и сухих серых камней. Только мягкость и теплота.

Наконец пришёл тот «опытный» и циничный возраст, когда падения потеряли всякое значение. «Подумаешь, — говорил он сам себе. — Я просто расту». И однажды вырос. То есть перестал падать. То есть перестал помнить свои падения.

 

Они были будто райские птички — эти девочки. Именно так он искренне считал, вглядываясь через толщину лет в своё нежное и тонкое детство. Хотя иногда казалось, что это, как и падения, являлось более сном, чем реальностью. Ну, нет, конечно же, всё было реальностью. Однако какой-то лёгкой и фантастической, словно сон.

С первой девочкой — Леной — его связывала общая тайна. По большому счёту, тайн-то было много. Но своих, личных. У неё своя. У него своя. Например, у него — спички. Он крал вожделенные коробки из кухни и потом часами, сопя и получая невероятное наслаждение, жёг чудесные «взрослые» палочки за соседским кустарником. Прятался — мама же не разрешала баловаться с огнём. Шутка ли — ребёнок в школу ещё не ходит, а уже такие забавы? Сгореть не долго. Деревня всё-таки. Кругом сено, трава сухая летом, ветер разнесёт — и всё, заполыхали дома. Не шутка, совсем не шутка. Потому и тайна.

У девочек были более безопасные занятия. И тайны тоже. Лена вот делала «секреты». Это клады такие. Раскапывала ямку, запихивала туда разноцветные красивые фантики из-под конфет, иногда могла даже игрушку какую-нибудь маленькую положить, накрывала сверху стёклышком и легонько присыпала сверху. Тогда, в детстве, это выглядело здорово. И таинственно.

Потом, набегавшись, она сама же искала, забыв, где что спрятала. Естественно, просила помочь. Особенно если ценное что-то положила в «секрет». Ту же игрушку хотя бы. Он охотно помогал. Интересно же.

— Слушай, а давай вместе «секрет» сделаем? — однажды предложила она.

Характер у неё был очень настойчивый и вместе с тем обаятельный. С другой девчонкой он вряд ли бы стал заниматься такими «немужскими» делами — засмеют ведь мальчишки — но тут не устоял.

— Давай, а где?

— А найдём какое-нибудь страшное место, — шёпотом предложила она.

«Страшных» мест в деревне навалом. Но вот беда — от дома далеко уходить нельзя. Пришлось делать «секрет» поблизости.

Самым подходящим «страшным» местом оказался огороженный пятачок возле сарая. Там было темно из-за всяких непроходимых зарослей. Там и деревья росли и колючки какие-то, ну и крапива в придачу. Забравшись в самый угол, Лена раскопала ямку.

— Что положим в «секрет»?

Он пожал плечами.

— У тебя ничего нет?

— Нет.

— Вечно у тебя ничего нет, — она порылась в кармашке платьишка и извлекла измятый невзрачный фантик.

«Секрет» смотрелся как-то неприлично бедно. Лена была чрезвычайно недовольна.

— Что же делать-то?

— Не знаю, — он опять пожал плечами. — Ладно, пошли отсюда.

— Нет, надо что-то ещё положить…

С этими словами она задрала платьишко, сняла трусики и запузырила струйку прямо в ямку, на фантик. Тот поднялся и выплыл оттуда. Ямка же разрушилась. Лена изумлённо смотрела на плод своего труда.

А он с огромным изумлением смотрел на Лену. Туда, откуда мгновение назад брызнула струйка. Два чувства смешались в этом изумлении. С одной стороны — стыд. А с другой — что-то непонятное.

Это другое произвело на него неизгладимое впечатление. Он понял, что больше никогда не сможет смотреть на девчонок так, как раньше. Всё теперь в них будет видеться через «это» — точно «секрет» через стёклышко.

Лена тоже смутилась. Но, похоже, по иному поводу. Она брезгливо бросила на ямку стёклышко и с досадой придавила всё ногой. Поправив одежду, хмуро произнесла:

— Никому не говори об этом «секрете». Ты умеешь хранить тайны?

— Умею.

Это и стало их общей тайной. Он действительно молчал твёрдо до тех пор, пока не пришёл тот «опытный» и циничный возраст, когда подобные тайны начали вызывать только смех и ничего более. А она с того момента перестала делать «секреты». И вообще стала для него какой-то совсем другой.

 

Со второй девочкой — её звали Света — он подружился, когда пошёл в школу. Она была самой маленькой в классе. И самой красивой. Особенно запомнились её большие белые банты. Как только они держались на её маленькой головке?.. Как-то держались. И в том, что они всё-таки держались, заключалось нечто великолепное.

Потом оказалось, что она жила на той же улице, и ему нередко приходилось сопровождать её в школу и обратно. И таскать её портфель. Это было приятной обязанностью. Даже работой. И он почитал свою работу за честь.

Конечно, некоторые стали смеяться. Правда, не сразу, а после дурацкого школьного сочинения на тему «Что я буду делать, когда вырасту?». Он написал следующее: «Сначала пойду в армию, а потом женюсь на Светке».

И надо же было учительнице особенно заострить на этом внимание!.. Весь класс чуть животы не надорвал. Но всё же он не бросил таскать её портфель. Наоборот, на Восьмое марта ещё и подарок принёс.

Мама купила ему зимой двух резиновых медведей — одного поменьше, другого побольше — и того, что поменьше, он самоотверженно вручил «будущей жене». Та взяла и будто бы даже оценила. Это было первое, что он подарил женщине.

Всё закончилось быстро и банально. Родители Светки переехали на другую улицу, а сама она вместе со своим портфелем досталась кому-то ещё. Потом, спустя несколько лет, он со стыдом вспоминал эту детскую блажь.

Впрочем, не только со стыдом, но и с облегчением. Света, повзрослев, перестала быть красивой. И вообще перестала хоть сколько-нибудь вызывать нежность. На такой не то что жениться, даже и… В общем, очень хорошо, что она переехала.

 

С третьей девочкой — тоже Леной — смешалось всё: и нежность второй, и «что-то непонятное» первой. Это было много позже — уже лет в десять или одиннадцать.

Как раз первая Лена ему её и «подсунула». Они водили дружбу. Обе приезжали в деревню только на лето, обе были активны, не по годам развиты, обе страстно хотели чего-то взрослого… Короче, они искали «женихов».

Он по старой памяти предпочёл бы первую Лену, но та, увы, оказалась уже кем-то «занята». Пришлось уступить и переключиться на подружку, которая тоже не очень сильно протестовала. Немного повыпендривалась, но под напором другой Лены всё ж таки согласилась взять его в «женихи».

— Всё, теперь целуй её, — строго велела ему другая Лена, вонзив колкий взгляд в свою подружку.

Та поспешно, но холодно предоставила свою щёчку.

Он поцеловал и затем несколько дней не мог прийти в себя. Отчего-то было тягостно на сердце и даже противно. Нет, эта девочка вроде бы нравилась ему даже больше, чем первая и вторая вместе взятые — потому что она выглядела очень настоящей, очень такой девчачьей, в ней чувствовалось нечто, что потом так сильно нравилось ему в девушках — но он не мог её принять таким образом.

«Это неправильно, неправильно!» — сокрушался он и трусливо избегал встречи со своей «невестой».

Она ничего не испытывала к нему. Даже более — она его, видимо, едва терпела. Она выполняла обязанность. Ей просто не предоставили другого выбора. Так — и всё.

И он не знал, что ему делать. Пережил несколько дней невероятной «тоски» до того, как всё само собой взяло и разрешилось.

Как водится, во время игры. Мальчики против девочек, где главное оружие — репьи. Он наконец-то ощутил в себе покинувшую его уверенность и нещадно обрушивался градом колючек на всех девчонок, кроме той — «своей», и так заигрался, что закидал репьями её подружку с ног до головы. Одежда — ладно, но вот волосы… Волосы все были в репьях. Полный нокаут и просто кошмар. Игра тут же прекратилась, девки дружно обиделись, а больше всех та, которой он приходился «женихом».

— Ну, ты и псих, — поспешно и холодно сказала она, и он понял, что между ними всё кончено.

Потом ещё очень долго он не мог толком разобраться в себе: чего в нём тогда было больше — горечи потери или облегчения от освобождения.

 

Сердце всё время искало чего-то. И чем старше он становился, тем поиск становился настойчивее, наглее, пока не стал повседневным образом мысли.

Этот образ всегда имел женское лицо. Ощущение его, предчувствие и чувствование приходило внезапно, иногда облачаясь в людей из реальной жизни или из телевизора, иногда во что-то совершенно абстрактное, еле уловимое, выдуманное, но оттого почему-то более сильное, стойкое.

Он мог часами находиться точно в параллельном мире, как бы во сне, но ничуть не лишаясь сознания. Рождая картинки в своей голове и живя в них.

Самая частая картинка выглядела просто — некая девочка, тоже, как и он на тот момент, юная, светловолосая, худенькая, миленькая такая и… согласная на всё.

Однажды, тёплой летней ночью, ему не спалось и он снова рождал картинки в своей голове. Но на этот раз та девочка вдруг обернулась женщиной, которую он хорошо знал. Это была молодая учительница, проработавшая в школе недолго.

К ней на уроки нередко приходил её то ли муж, то ли жених, то ли просто ухажёр и домогался до неё, думая, что детки глупые и совсем ничего не понимают. А потом она уволилась и навсегда уехала из деревни.

Учительница была очень добрая и очень красивая. Её трудно было забыть. И когда она стала картинкой в голове, то приятно было о ней думать, мысленно заставляя её делать всё, что душе угодно.

Поначалу его мучило чувство стыда, но он убедил себя, что это всего лишь фантазия. Сама учительница точно ни о чём не узнает. И вскоре страсть хлынула полным потоком. Там, в голове. И хотя там было всё, ему всё равно чего-то не хватало.

Он снял трусы и потрогал себя в месте, где «чего-то не хватало» больше всего. Это место увеличилось в размерах и затвердело. Зажав в кулаке свой орган, он начал делать нечто, чего никогда не делал — даже не знал, как это называется: двигать орган в руке туда-сюда, туда-сюда, ускоряясь и ускоряясь, производя, похоже, слишком много шума и потому ужасно боясь, как бы не проснулась мама и не увидела всё это безобразие. А потом стало всё равно, и страх почти ушёл. Теперь страх заключался лишь в одном: чем закончатся эти движения. Они ведь должны были чем-то закончиться. Это чувствовалось всё сильнее и сильнее. Что-то нарастало внутри и вот наросло вконец и… вылилось.

Он испугался и пощупал простынь рукой. Было мокро. «Обоссался! — мелькнула первая мысль — Вот позорище!». Однако пролившаяся жидкость оказалась другой — такой вязкой и липкой, с незнакомым запахом. Да и лужица маленькая. И он с облегчением уснул.

Что бы это ни было — оно было ни на что не похоже. Очень приятно и очень неприятно одновременно. Поэтому утром он дал себе слово больше никогда так не делать. И не сдержал в первую же ночь.

 

Когда наступила зима, он познакомился с девочкой по имени Таня. С ней — втайне, конечно — желали дружить все мальчишки в школе, потому что она была особенная. От остальных девчонок её отличала какая-то недетская женственность, взрослость. Это никак не относилось к её внешности. Это было что-то внутреннее — в её словах, в её поведении, в её взгляде: притягивающее и соблазнительное.

В один из зимних вечеров в самый разгар игры — то ли в снежки, то ли катания с горки — он набрался храбрости и, обняв, поцеловал её в холодную щёку. Хотел вообще-то в губы, но в последний момент струсил.

Она, удивлённо вытаращив на него глаза, вырвалась и с гневом оттолкнула:

— Ты чё?! Дурак?!

Он отскочил, но тут же упал, поскользнувшись на льду. Но она не успокоилась, повалилась на него, осыпая снегом, тыча ему в лицо мокрыми варежками с налипшими на них обледенелыми катышками. А потом вдруг затихла, и они некоторое время лежали так — неподвижно, дыша громко и тяжело.

Он смотрел на её губы. Хотел поцеловать, но боялся.